- Папка привез нас и опять уехал.

- Что так?

- Ему нельзя. У него - совещание.

- А бабушка Клаха все болеет?

- Ага, в валенках ходит, с палкой.

- Вот бедная! Еще не годы, а уж поизносилась вся... - Ульяна мелко перекрестилась и уже спокойно спросила: - А что ж мамка-то ко мне не зайдет, не проведает? Али забыла?

- Не знаю... - потупился мальчик.

- Что делает-то?

- Книжку в саду читает.

- Ты уж, голубь мой, скажи дома: дескать, видел бабку Улю, кланяется она всем. Сама-то я добрести до вас не смогу. Теперь я и своей хаты не вижу. - И отпустив парнишку, удовлетворенно вздохнула:

- Слава те, Господи, - отыскалась я!

...Груша, будто сторож, одиноко стояла на краю некопаной залежи, перед ветхой плетневой городьбой, за которой угадывался огород.

- Ну, кажется, нашли! - определился Олега и, обратись к Ульяне, уточнил: Мать, тут на пустыре груша какая-то... Не твоя ли?

Ульяна встрепенулась, засуетилась, лапая дверцу, ища выход.

- Моя, моя... - торопливо запричитала она. - Дальше не надо. Спасибо, сыночки, приехала я.

Куприяныч прижал машину к придорожной канаве, выключил мотор.

Мы помогли Ульяне выйти и перебраться через канаву.

Поозиравшись, она как-то сама определилась и, став лицом к дереву, облегченно перекрестилась.

Старый дуплистый кряж крепко держался за глинистое подножье обнаженным корневищем, похожим на жилистую пятерню. На трехметровой высоте ствол был обломан какой-то беспощадной силой и теперь омертвело щерился острой щепой. Но чуть ниже облома из грубого растресканного корья сначала вбок, а затем, подгоняемая жаждой продления жизни, выбилась и круто устремилась вверх мощная молодая ветвь. На легком обдуве она помелькивала еще свежей зеленой листвой, приоткрывавшей уже созревшие плоды, похожие на желто окрашенные электрические лампочки.

- Кто ж ее так покалечил? - спросил Олега.

- Молоньёй разбило, - пояснила Ульяна.