— Ясно… — говорю. — И на сколько, по-твоему, тянется этот ход?

— Не знаю. — Гага говорит. — Во всяком случае, нам ко всему надо быть готовыми. Одеться попроще, но потеплее. Обязательно длинную верёвку с собой взять. Фонарик у меня есть.

— Но куда же, ты думаешь, ведёт этот ход?

— Знали бы — зачем нужно было бы туда лезть? — Гага говорит.

— Что ж… логично! — говорю. — Когда?

— Я думаю, завтра, — спокойно Гага говорит. — В час он обедать уходит, приблизительно около часа будь готов, я зайду.

Ушёл, а я весь вечер по квартире ходил, смотрел. Неизвестно ещё, увижу ли её когда? Потом сидели с бабушкой за столом, я долго, помню, на неё смотрел, всё-таки очень хорошая она, бабушка!

Бабушка говорит:

— Что подлизываешься-то? Ну говори уж, что натворил!

— Ещё не натворил, — со вздохом отвечаю. — Но видимо, вскоре натворю.

— Ну, когда натворишь, тогда и ответ держать будешь, — бабушка говорит. — А раньше времени не стоит каяться!

Удивительно легкомысленные взгляды у неё!

Лёг я спать, но почти не спал. Чуть засну, сразу вижу, что я в какой-то абсолютной темноте иду, ничего вокруг не видно, но страшно. Толчком каким-то проснусь, на кровати сяду, посижу, снова ложусь и снова оказываюсь в абсолютной тьме.

Встал утром часов в семь, начал собираться. Достал из сундука старые ботинки, в которых с классом осенью на уборку капусты ездил, нашёл старый лыжный костюм, уже в обтяжку, старую кепку достал, которой мы много раз уже в футбол играли. Верёвку взял, на которую раньше бельё на чердаке вешали.

— Что это ты так вырядился? — бабушка спрашивает.

— Так… — говорю. — Что-то зябко!

Сел в прихожей на стул, с верёвкой через плечо, стал ждать. Наконец — звонок, появляется Гага, примерно в таком же оборванном виде и тоже с верёвкой.