Бабушка открыла ему, с удивлением на обоих нас посмотрела.

— …В трубочисты, что ли, записались? — спрашивает.

— Что вы, Дарья Михайловна, — вежливо Гага говорит. — Так просто, небольшая экспедиция.

— Чтоб к пяти часам дома был! — бабушка говорит.

И всё! И мы пошли.

Бабушка, называется!! Ведь ясно же: если верёвка, — значит, с какой-то большой высоты предстоит спускаться или подниматься. И упасть ничего не стоит, кости переломать. Но ей это, видимо, всё равно. «Чтоб к пяти часам дома был!» — и больше ни слова! Бабушка, называется! Я даже обиделся.

Вышли во двор, встали на корточки, осторожно посмотрели в пролом. Темно там было, видно, он, уходя на обед, свет выключил. Втиснулись ногами вперёд в этот пролом, потом, повисев на руках, вниз спрыгнули, сначала Гага, после я. Долго я летел! Упал наконец на колени, на цементный пол, чуть верёвку свою не потерял, пошарил в темноте, нашёл. Потом вдруг на полу тусклый рябой зайчик показался, — это Гага фонарик включил. Прошёл зайчик по полу, потом быстро на стену вскочил, после — круг описал, в большой бок котла упёрся. Уже апрель был, котёл слабо топился, но всё равно волны жара в темноте от него шли. Потом Гага свет фонаря в угол перевёл, где куча угля была до самого потолка.

— Сюда, — отрывисто Гага говорит.

Подошли к куче, положили фонарик, стоя на коленях, стали разгребать. Но, выроем в углу яму — тут же сверху гора обвалится, яму засыпет! Пот уже едкий льётся по лбу, а к ходу мы ни на метр не приблизились! «Да и есть ли он?» — я подумал.

Уголь поблёскивает в свете фонарика, шуршит, осыпаясь, и уже чувствую, на зубах и в горле осадок!

Тогда мы придумали: пошли вдоль стены, стали от неё куски перекидывать на другую сторону кучи и вдруг слышим: какой-то звук новый, видно, несколько кусков угля куда-то не туда скатилось, в какое-то другое пространство, за стеной. Потом Гага руку глубоко в уголь засунул, по самое плечо, лежал долго с напряжённым лицом, шевелил где-то там пальцами.