Ура! Я вывихнул ногу и теперь сижу дома забинтованный. Не ахти какая боль, зато совершенно законно читаю фантастику, да еще в «герои» попал. Как же, вытянул разиню Глинскую из-под автобуса. Она, когда стихи читает, ничего вокруг не видит. И только сказала, переходя мостовую: «Наконец-то встретила надобного мне, у кого смертельная надоба во мне», как я еле успел ее за шиворот от автобуса отдернуть. Правда, сам поскользнулся, шлепнулся с высоты моих двух метров, аж звон пошел. Короче, на «Скорой» меня отправили к Склифу, оказался, как сказал дежурный хирург, вывих-вульгарис. Вправили мое копыто и дали шесть дней домашнего режима на сладкое, за страдания.

И я пробую вести записки, чтобы мать не ныла насчет уроков, моей лени, безделья. Теперь с меня взятки гладки, сижу над тетрадкой, с умным лицом строчу, смотрю в окно, как профессор, мать и сияет.

Ну вот почему нельзя позволять мирному человеку шестнадцати лет сидеть изредка дома, читать фантастику, Ферсмана, Ефремова и не думать о своем будущем?!

Я же кроткий. Не хамлю, не огрызаюсь, если меня не задевают, правда, всегда даю сдачу. Вот Глинской вчера насыпал на уроке на макушку бумажки от конфет. Сама виновата. Во-первых, не закручивай на голове такую толстенную косу, во-вторых, не строй из себя королеву, когда росту в тебе сто пятьдесят. В-третьих, не дразни меня дядей Степой. Это травмирует мою нервную систему; я накрошил много-много бумажек от ирисок, всю литературу ел как проклятый, почти двести грамм и очень аккуратно насыпал Глинской в ее «гнездо» на голову. Она ведь на литературе так и ест Осу глазами, подожги — не заметит. А когда Лисицын начал меня дразнить каланчой, я взял его, родненького, на руки, отнес на кухню и посадил в кастрюлю с холодной водой. Буфетчица наша, тетя Катя, приготовила ее, чтобы картошку помыть, но Лисицын этого заслуживал больше… Мать сейчас мне оладьи с медом принесла, как инвалиду. И вообще — в трепете. Сам слышал, отцу сказала: «Представляешь, добром сидит над тетрадкой. Неужто поумнел?»