Умора! На днях мы сидели на кухне, отец в ночь работал, мать так грустно мне и говорит: «Ничего ты мне не рассказываешь, совсем от меня отошел, а когда корью болел, за руку меня держал, не отпускал ни на минутку…»

Я почувствовал себя скотиной и начал что-то про школу говорить, а она меня перебила и спрашивает: «Кашу будешь есть?». Потом перебила снова, о ботинках вспомнила, испугалась, что я из них мог вырасти. Полезла в шкаф, потребовала, чтоб примерил. Вижу, совсем ей неинтересно, что со мной происходит. Только положено расспрашивать, вот она и попробовала. А я разлопушился, как дурак…

Правда, ногу она мне все шесть дней парила, соль в духовке в чулке грела, а потом прикладывала. Отец ее пуганул, что я могу хромым остаться, а сегодня заявила, что ради такой девчонки не стоило гробиться…

Отец не выдержал и прикрикнул:

— Не ради девчонки, а ради человека всегда стоит.

Звонил Митька, звал в компашку. А мне неохота. Одно и то же. Ланщиков, Петряков, Куров пьют, травят анекдотики, диски слушают, девчонки хихикают, вертятся, заигрывают — меня сразу спать тянет. Я вообще могу в летаргический сон впасть, когда много глупостей слышу…

Может, зря я дядьку не упросил, чтобы взял в партию после восьмого класса разнорабочим.

Вот Митька всегда что решит — выполняет, я же вроде Обломова. В мыслях уезжаю далеко, а на деле — пальцем шевельнуть неохота, плыву по течению, как бревно. Наверно, это у всех длинных. Наша литераторша назвала меня Ильей Муромцем, который тридцать лет и три года сидел на печи, все раскачивался на подвиги.

Да, у Антошки кожа на лице странная. Она возле окна сидела, а когда солнце включилось, ее лицо засветилось, как бабкина фарфоровая чашка, чем-то розовым… Смешная девчонка… И не может по классу пройти, чтобы что-то не обрушить. Уж на что я неуклюж, а прямо балерина рядом с ней. «Пол дрожит, земля трясется, это Глинская несется!» — спел Митька, когда она влетела и сбила с парт сразу три портфеля. А если за ручку двери или шкафа берется, ручка отлетает.