Сегодня после уроков неожиданно остался убирать класс. Глинская должна была дежурить, а Лисицын, с которым она сидит, заболел. Она попросила меня ей стулья и столы двигать. И домой потом пошли вместе. Тут ее молчаливость исчезла, она как затрещит — и о книжках, и о биологии, и о психологии, сама спрашивает, сама отвечает, прямо магнитофон. Хотел я ее портфель понести, а она его дернула, точно я его спереть могу, и шипит: «Не воображай, я не маленькая!»

Умора! Правда, она единственная из девчонок читала и Шекли, и Саймака, и Азимова. О фантастике с ней можно на равных болтать, лучше, чем с Митькой, а в жизни — дошкольница.

Митька потом предостерегал:

— Смотри, чтоб не втюрилась, такие с бесед о книжках начинают…

Наверное, прав. Девчонке только палец дай. От Рябцевой я весь прошлый год отвязаться не мог, а только разок позволил сдуть контрольную. Типичная белая моль. Сама толстая, а лицо плоское, глупое, как у куклы. И волосы белесые, жидкие, и все время к нам клеится. Она мне даже стихи написала дурацкие, я их почти наизусть на нервной почве запомнил.

Когда ему шестнадцать было — осенний дождик мелко моросил. Одна девчонка так его любила, а он — нисколько не любил. В ее глазах огромных с поволокой струился затаенный огонек. Он знал, но полюбить ее не мог. Смеялся он, жестокостью доволен в расцвете юношеских сил. Теперь он сам пылает этой болью, которой он девчонку доводил.