Она мне их подсунула на алгебре, на контрольной, я чуть со смеху не лопнул, даже писать не мог. Мы с Митькой стихи эти стали петь на мотив «саратовских страданий».

Мать как-то, ругаясь, заявила, что меня в роддоме подменили: я никогда не из-за чего не переживаю, иду по жизни поплевывая, а она ко всему с сердцем относится, да и отец горячий. «А ты не горячий, не холодный, тепленький, как парное молоко…»

— Ну и что? Вот вы с отцом всю жизнь крутитесь, а многого достигли? Отец что положено не берет, зато прохиндеи цветут…

Мать закусила губу. Она отца раззявой часто ругает, но мне — нельзя.

— Не дай бог, чтобы наш отец стал прохиндеем…

— Вот и я не хочу, поэтому и тяну помаленьку, без взбрыков, зачем высовываться, так и надорваться можно раньше времени.

Мать неуверенно улыбнулась, на щеках ее заиграли ямочки, она еще вполне ничего, мать моя. Я понимал, что у нее пиковое положение. Сама при мне отцу скажет иногда, что не добытчик он, но не хочет, чтоб я занялся фарцовкой, как Митька. Она о научной карьере для меня мечтает, а с чем ее едят, толком не знает, только говорит иногда мечтательно так, как девица о суженом.

— Вот бы стал ты профессором… Всем бы в деревне нос я утерла…

Да, Антошка спросила сегодня, не родственник ли я певице Барсовой, была, оказывается, когда-то в древности такая знаменитость. А я и ляпнул: «Бабушка. Все детство у нее на коленках провел».

Глинская тут же пристала, есть ли у нас ее портреты, афиши, не собираемся ли мы создавать мемориальный музей, у Антошки, оказывается, есть все ее пластинки. Ну, пришлось и дальше заливать, я сказал, что мать у меня — бывшая балерина, а отец — летчик-испытатель…

Я ведь врал смеху ради. Я своих стариков не стесняюсь, отец мог бы кем угодно стать, он сам баранку выбрал, сначала из-за дядьки Гоши, потом ради матери. А она в типографии славится как исполнительница русских песен, не хуже Зыкиной, когда в настроении…