Сегодня провел целый вечер у дяди Гоши и его Афифы. Получилось так: заявился домой — заперто. Ключ я, конечно, забыл. Поперся к Митьке, а там скандал, родители воюют. Ну я и решил дядьку навестить. А дома одна Афифа. Она меня впустила, повела кормить. Чисто у дядьки стало, но не так, как у нас, обувь он не заставляет снимать. Оказывается, дядька где-то застрял, и она переживала, но вид не очень показывала. Пожевал я, она чай налила и все почти молчком. Тут я ее снова разглядел. Она и правда красивая, но какая-то не всамделишная. Ей бы в кино сниматься. И так я ее разглядывал, что о ней самой забыл. Вдруг она села напротив, лицо на сплетенные руки положила подбородком и говорит:

— Не родись красивой, а родись счастливой!

И глаза грустные. У нее такие ресницы длинные, что глаза за ними не блестят. И усики видны чуть-чуть, губы темно-красные, точно она кровь пьет, зато щеки бледные. Я подумал, что с моим дядькой и легко и трудно жить. Он же никогда никакой упряжки не признавал, всегда все рассказы с себя начинает. А она опять угадала.

— Да, мне его не переделать.

Я только подумал, что необязательно в семье друг друга переделывать, как она снова ответила:

— И я измениться не могу. Мне или все, или ничего.

Интересный у нас разговор получился, честное слово, никогда о таком не читал. Или у меня лицо, как у Антошки, по нему все видно?

— Ты простодушный, — сказала Афифа, — только смотри, не ошибись, не гонись за пониманием, гонись за душой…

У нее все, как у колдуньи. Я же только вчера об этом думал.

— Иная, может, принцессу из себя строит, а полюбит, за твое добро все тебе отдаст, а другая — и друг, и товарищ, а потом сердце твое съест, а своим ничем не поступится, на горло тебе петлей ляжет.

И я почему-то вдруг вспомнил Варьку Ветрову и Антошку. А к чему — и сам не знаю. Афифа гипноз какой-то на меня навела.

— Уже двадцать три дня я его жена, — сказала Афифа, — а зачем?