Сверху мы повесили плакат, исписанный фломастерами:

«Долой сменную обувь!»

«Да живут вечно мужественные девятиклассники!»

«Свергнем гидру империализма — сменку!»

Вокруг бегала Кирюша, умоляла: — Как вам не стыдно! Хуже маленьких, прекратите! А мы сидели в сапогах, мальчишки и девчонки, пели и не обращали на нее внимания.

Первый звонок, второй. Никто не двинулся с места.

Появилась с улицы Оса, и Кирюша объяснила ей, как мы возмутились, узнав, что Наталья Георгиевна разрешила десятиклассникам являться без сменки.

— Представляешь, тут не упросишь сделать газету, а этот плакат Ланщиков и Глинская за десять минут наляпали. Из-под земли и бумагу добыли и фломастеры…

Потом опять повернулась к нам и дрожащим голосом сказала:

— Последний раз предлагаю — не хулиганьте! Слышите, пожалеете.

Отчаянно махнув рукой, она убежала на свои уроки, а Оса присела на скамейку, не говоря ни слова. Точно так и надо: мы поем, а она о чем-то размышляет…

Митька заорал:

— Давайте здесь заниматься!

— А что! Тепло, светло и не дует. — Ланщиков разлегся, вроде на пляже, подложив под голову портфель.

Опоздавшая Варька налетела на всех, как самум.

— Бессовестные! Вы же Киру Викторовну подводите! Мы вопили осипшими голосами, а Стрепетов попытался спрятаться за меня. Он ее побаивался.

— Пока не уравняют в правах с десятиклассниками, на уроки не пойдем. — Мамедов знал, что мать не даст его в обиду. Таис Московскую уважала даже Наталья Георгиевна.

— Бараны, настоящие бараны! — кипела Варька, никто с места не встал, хотя становилось скучновато. Уроки уже давно шли. Обидно, когда никто не реагирует, не переживает. Все удовольствие пропадает, а Оса нас нарочно не уговаривала.