— Двадцать восьмая улица, — ангельским голосом пропел кондуктор. Следующая остановка — двадцать восьмая улица.

Уэлкам крепко оперся боком на бронзовую ручку двери. Двадцать восьмая улица. Очень хорошо. Он прикинул примерно число пассажиров. Человек тридцать или около того, да ещё пара мальчишек возле аварийного выхода в голове вагона. Половину можно не принимать во внимание. Но только не ту цыпочку в симпатичной шляпке. Она того стоит, что бы ни сказал Райдер или кто-нибудь еще. Наверно, это безумие — думать в такой момент о симпатичной попке? Да, конечно, он просто спятил. Но она того стоит. Она, как говорят в подобных случаях, вполне подходящий персонаж, чтобы заняться с ней любовью.

В первом вагоне поезда Лонгмен сидел на том же месте, что и Стивер пятью вагонами дальше — прямо напротив стальной двери в кабину машиниста, украшенной тщательно выведенной надписью красным фломастером "Панчо 777". На его пакете, завернутом в плотную упаковочную бумагу и перевязанном толстой желтой бечевкой, черным карандашом было написано: "Типография "Эверест". Улица Лафайета, 826". Он держал его между коленей, положив руки на верхнюю часть, пальцы теребили узел, которым была завязана бечевка.

Лонгмен сел в поезд Пелхэм Час Двадцать Три на восемьдесят шестой улице, чтобы быть уверенным, что сидение напротив кабины машиниста окажется свободным. Нельзя сказать, что это было очень важно, но в этом вопросе он стоял до конца. Теперь он понимал, что смог добиться своего только благодаря тому, что остальным участникам на это было просто наплевать. Еще он понял, что сам настаивал только потому, что знал — никаких возражений не будет. В противном случае решение должен был бы принять Райдер. И на самом деле, разве не Райдер виноват, что он оказался втянут в этот кошмар?