Она плакали, правда, беззвучно, но слезы ручьем текли по ее лицу. Вадик совсем растерялся.

В чем дело? Мы ведь ушли от погони. Почему ты ревешь?

Майя не ответила, она продолжала беззвучно рыдать, вытирая слезы носовым платком.

Слушай, подруга, человек я хладнокровный и не слишком мягкий, но на слезы спокойно смотреть не могу. Объясни, в чем дело?

Майя повернулась к Вадику правым боком и показала то, что осталось от рукава ее блузки — рваный лоскут шелковой материи, свисающий с плеча.

Я же тебя предупреждал: осторожно, ветки! Скажи спасибо, что руку не поранила.

Что мне теперь делать? Как я пойду по улице в таком виде?

Надо зашить рукав, и все дела. Пойдем ко мне. Я живу в этом подъезде на первом этаже.

Зашить? Правда? А к тебе можно?

Запросто. Пойдем, пока ты не утонула в слезах. Родители на работе, зато нитка с иголкой в доме найдется. Только я шить не умею, так что не смогу тебе помочь.

Я сама, — сказала Майя, слезая с мопеда. Только теперь он смог ее рассмотреть. Майя шла

впереди него немного странной походкой — легкой и в то же время скованной, как птица, осторожно ступающая по мокрому прибрежному песку. Одета она была в льняные брючки и шелковую блузку с короткими рукавами. На плече висел маленький рюкзак из светлого кожзаменителя. Она была такой худой и легкой, что казалось, ее вот—вот унесет порыв ветра.

Вадик открыл перед ней дверь, Майя опасливо заглянула в квартиру, потом повернулась, посмотрев на Ситникова своими серыми, почти прозрачными глазами и спросила:

Мне куда?

Да куда хочешь. Если умыться и слезы смыть, то в ванную. Если пить или перекусить, то на кухню. А иголка с ниткой — в комнате, — объяснил Вадик, указывая руками на разные двери квартиры.

Пока Майя умывалась, Ситников в поисках нитки с иголкой перерыл в комнатах все тумбочки и выдвижные ящики. Он никогда не брал в руки этих простых вещей, поэтому не знал, где они находятся.