Причем у тебя целые горы красоты, а делиться приходиться маленькими камушками, потому что людям пока что больше не надо. И вот когда ты богач, а поделиться не можешь, тогда рождается понемногу в сердце какая-то космическая тоска-радость, такая особая тоска по красоте, и я бы даже сказал, что это любовь…

— Ленка, я тебя люблю, — сказал я.

— Спасибо, — засмеялась она, ободрилась и стала пристраивать топор в стяжках рюкзака. Мы собирались на Шихан.

Вообще шихан — это такой особый вид гор, которые сформированы из выветрившихся округлых камней и слоев. И все эти камни составляют причудливые формы. Иногда они похожи на статуи острова Пасхи, иногда на что-то ещё. Например, на кыштымских шиханах, которые так и называются — Шихан, — есть вершинка под названием Черепаха, она очень похожа на морскую черепаху, выплывшую из глубин древности на своих каменных плавниках. А самая высокая вершина там называется Чемберлен — это каменный человек, который приподнимает ладонь, чтобы прикрыть ей глаза от восходящего солнца и посмотреть вдаль: за озеро Аракуль, подёрнутое взвихрениями утреннего тумана, за лесные массивы и дальше, дальше.

Вид с плеч Чемберлена какой-то особенный, мне всё никак не удаётся как следует заснять на плёнку неровные волны бескрайнего леса и дымчато-голубые небеса, светящиеся в любое время суток. Здесь всё как будто в мареве и свечении. Даже когда ночью этого не видно, мне кажется, что я всё-таки ощущаю это свечение. А прислушайся — и услышишь — за шумом сосновых шапок, за криками птиц, за стуком топора или даже за говором туристов — великую живую тишину. Все звуки тонут в ней, как все капли в океане, как все цвета в белом луче, и она над ними царит. Вот ещё что мне напоминают здешние места — буддийские скальные изваяния и пещеры, какие я в книгах видал. Что-то в них такое гулкое, округлое, неразгаданное…