- А мне даже жаль с вами расставаться, - любезно продолжал начальник. Крайне редко в нашей глуши бывают "особо важные". Все больше мелюзга, шушера всякая.

- Мне тоже жаль расставаться, - в тон ему любезно ответил Бабушкин. - Я уже обмозговал план побега из вашей симпатичной тюрьмы - и вот... - он развел руками.

Начальник побагровел. Но сдержался. Не обругал, не затопал ногами. Позвал тюремщика.

- Отправить в Екатеринослав. По месту надзора. И усилить конвой. Да-с, - повернулся начальник к Бабушкину, - два года назад вам удалось оттуда улизнуть. Но теперь не выйдет! Дудки!

2. Старый друг

В екатеринославском жандармском управлении ротмистр Кременецкий, польский дворянин с холеным, красивым лицом, шутливо воскликнул:

- А, снова свиделись! Понравилось на царских хлебах жить?!

Потом вдруг совсем другим, хриплым голосом остервенело заорал:

- Теперь ты, сволочь, от меня не отвертишься! В Сибирь закатаю! Агитируй там волков да медведей!

Бабушкина поместили в общую камеру, где сидело восемнадцать политических.

И вот радость: среди узников Иван Васильевич увидел огромного плотного мужчину с могучими плечами и широкой - веером - бородой. Хотя глаза арестанта были скрыты темными стеклами очков, Бабушкин сразу узнал его:

- Василий Андреевич!

Да, это был Шелгунов, его старый друг еще по Питеру, участник ленинского кружка.

Они обнялись, расцеловались.

- Что у тебя с глазами? - тревожно спросил Бабушкин, подсев на нары к Шелгунову и глядя на темные стекла его очков.

- Плохо, Ваня, - ответил тот. - Слепну...

- А врачи?..

- Врачи говорят - лечиться надо. Долго, систематически: год, а может, и два. В больницах, на курортах. Ну, а как подпольщику лечиться? - Шелгунов усмехнулся. - Из тюрьмы да в ссылку, из ссылки - в тюрьму... В тюрьме, правда, тоже строгий режим, питание по часам - три раза в день, и спать рано укладывают, а все-таки тюрьма и курорт маленько отличаются друг от друга!