— Тише, девушки, надсмотрщица идет.

— Господи, этого еще недоставало, — шепотом вырвалось у Стеши.

— Девчонку-то спрячь! Спрячь девчонку куда-нибудь, Христа ради, не то крику будет не обобраться, со свету нас сживет всех, — засуетились и заметались девушки, старые и молодые, со страхом поглядывая на дверь.

— Глашенька, нишкни, не то тетеньку твою загубишь. Выгонят тетеньку отсюда. Перестань плакать, Глашенька. На сахарцу кусочек, — уговаривала ее молодая обезумевшая от страха тетка.

— Перестань плакать, Глашенька, и я сахарцу дам, — зашептала на ушко малютке подоспевшая Марфа Посадница.

Магическое слово «сахар» сразу возымело свое действие, а извлеченный из глубины чьего-то кармана завалявшийся кусок его дополнил впечатление. Плач Глаши оборвался; она позволила подхватить себя на руки, быстро сдернуть с нее неуклюжую ватную кацавейку, головной платок, валенки и уложить на кровать в дальнем углу подвала.

Все это было закончено всего в десять — пятнадцать секунд, и когда надсмотрщица, худенькая, крикливая особа лет пятидесяти, появилась в подвальном дортуаре, ничего подозрительного не представилось ее внимательному взору.

Стеша сумела так искусно прикрыть головку девочки, что строгая Дарья Семеновна, Пиявка, как прозвали надсмотрщицу, ничего не заметила.

Когда Пиявка исчезла, Стеша первая вскочила с постели, пробежала пространство, отделяющее ее кровать от кровати Марфы Посадницы, и, рухнув перед ней на колени, залепетала, ломая руки и рыдая навзрыд:

— Агафья Миколаевна, заступитесь! Спасите! На вас вся надежда. Не погубите меня. Ради Господа Бога не откройте по начальству, что мне ребенка подкинули. Ведь выгонят меня отсюда. Со свету сживут. Хоть до воскресенья-то, два денечка бы продержать здесь Глашку. А там я со двора отпрошусь, у знакомых ее где-либо пристрою пока что. Заступитесь вы только. Не дайте в обиду. А главное, Капитолину Афанасьевну попросите, чтобы она инспектрисе не донесла. Вы все можете. Вас все послушают, уважают они вас.