Граммофон-то всякую музыку может — и веселую, и печальную, только заведи. А пройдет кто мимо по двору, направь аппарат, щелкни — вот тебе и занятие! Проявлять-то другие будут, братья ейные снимки заканчивают, а она только любуйся на готовые картинки — чем не жизнь! Быть бы при таком богатстве калекой ему, Вольке, ничего бы лучшего он, кажись, и не пожелал!

Комната барышни Талечки самая последняя на даче.

Волька пробрался до ее порога и замер в дверях. Голубые портьеры сняты, тюлевые занавеси тоже, даже белая с красным обивка — и та сорвана с балкона, и еще по-летнему теплое сентябрьское солнце беспрепятственно проникает в комнату.

Вещи все увезены, кроме хозяйского столика, скромно приткнутого в углу. Волька знает отлично, что на летнее время этот столик покрывают белым тюлем на голубом чехле, с голубыми бантами и оборками из кружев. На него ставят красивое овальное зеркало и называют этот столик туалетом. В окна, если подняться на цыпочки, видны и зеркало, и голубые банты, и вся верхняя часть столика, а сейчас он стоит совсем непривлекательный и убогий на вид.

Волька, ухмыляясь убожеству столика, подошел к нему и выдвинул ящик. Выдвинул — и отшатнулся от неожиданности.

Ящик был полон. Очевидно, господа, собираясь с дачи, позабыли вынуть из него все эти прекрасные вещи.

Здесь находился хорошенький ящик с гребнем, гребенкой и щеткой. Затем бронзовый медвежонок-копилка, тетрадка с розовым пластырем, неначатый кусок мыла, испускающий нежный тонкий аромат, и толстая объемистая не то тетрадь, не то книжечка в красном сафьяновом переплете с металлическими застежками.

Эта книжечка больше всего остального привлекла внимание Вольки. Бойкий смышленый мальчуган очень недурно учился в школе и имел большое тяготение к чтению. Читал Волька прекрасно, как взрослый, несмотря на свои одиннадцать лет.