Раным-рано бабушка Дуся уйдет на ферму, а домовой давай печку топить. Блины испечет, Зойку разбудит. Вкусные блины, с маслом да со сметаной. Сам Топало ничего не ел, потому что домовые не едят Только воду пил. Иногда деревья угощали его своим соком.

Вечером Топало Зойку спать укладывал. Когда она была маленькой и начинала кукситься, капризничать (с маленькими это случается), он всегда пел ей одну и ту же колыбельную:

Не плачь — дам калач, Не вой — дам другой, Не реви — дам три!

Топало настолько «очеловечился», что зимой стал ходить в валенках. Вот и топают по избе одни валенки. К тому же он любил пофорсить. Иногда наденет шарф, старую дедушкину шляпу, достанет дедушкину тросточку — и крутится перед зеркалом. Бабушка веником его — чтоб не модничал! А порой бабушка вздыхает:

— Ох, ты, нежить, нежить!

— Бабушка, ты почему Топало нежитью зовешь? — спросила Зойка.

— Да как тебе объяснить? И объяснения-то нет. Нежить и нежить. И не дух, и не человек.

Топало не нравилось, когда бабка вздыхала и нежитью его звала. «Нежить» выходило «не жить». А чего ему не жить, если молодой, всего сто пятьдесят лет стукнуло?

До скорого свидания!

Раз в месяц приезжала из города Валя — Зойкина мама. Как-то полезла она на печку, а Зойка говорит:

— Ты поосторожней, там Топало спит.

— Что ему — чердака мало? — удивилась мама.

Раньше, когда семья была большая, все живы-здоровы, все в доме, домовой никогда в избу не заходил, только на чердаке топал.

— Сейчас он в избе живет, — пояснила Зойка. — Вместе веселее.

Мама не возражала: веселее так веселее, но все-таки относилась к этому как-то настороженно и в особые разговоры с домовым не вступала. И Топало помалкивал.