Володька думал иначе, но спорить не стал. Ему и так часто попадало за то, что допоздна носился по улице. Пыль ему не мешала. Даже интереснее, — можно представить, будто это самум.

Они с Генкой из школы возвращались самым далёким путём. Делали большущий крюк — проходили Чеховским садом, по глинистой тропинке спускались к морю, потом пустырями мимо консервного завода добирались до своей улицы.

В тот день они успели ещё отмахать километра полтора по пляжу к низкому деревянному дому. Там помещалась артель, где делали бусы.

Володька любил ходить по пляжу. У самой кромки воды песок был плотный и гладкий. На нём оставались чёткие следы. Волны лениво облизывали их, и следы таяли.

Домик стоял наверху. Надо было карабкаться по глинистому склону, цепляясь за пахучие кустики полыни. Примерно с середины склона начиналась блестящая и разноцветная россыпь бракованных бус. В школе больше всего ценились бусы без дырок. Чем крупнее, тем лучше. На переменах процветала игра в шарики.

В этот раз им удивительно повезло — бусины попадались одна другой лучше. Набили ими полные карманы.

— Во завтра дадим! — ликовал Генка. — Как выложим их на стол, так Серёга Трусов от зависти и помрёт. Тоже мне, чемпион липовый!

Володька торопился. Мама, наверное, уже дома. Она не любит, когда Володька опаздывает к обеду.

Они миновали пляж, поднялись наверх и шли вдоль высокого забора консервного завода. Генка подбросил в воздух бусину, хотел поддеть её ногой, и вдруг Володька увидел, как он побледнел и застыл на месте, а улыбка стала будто приклеенная. Володька поглядел вдоль забора и успел заметить чью-то спину с горбом туго набитого рюкзака. И тут же спина завернула за угол.

— Володька, это он… — быстро сказал Генка.

— Кто он?

— Красномордый, тот… Помнишь, с татуировкой?