Змий плечами пожал. Кашлянул. И тут закрутилось все: и березы, и время, и пространство - и черное стало белым.

И вот стоит старый человек на пыльной улице. Утро молоком пахнет крестьянки доят коров. Блеют овцы - просятся в стадо. Босым ногам прохладно - пыль дорожная за ночь остыла.

И старый человек опять мальчик.

Мимо него коровы идут, толстыми боками его задевают. Он на них солидно покрикивает - подпасок он.

И вот выходит из двора напротив, из широких ворот, корова темно-красного цвета с голубыми рогами. Гонит ее хворостиной девочка ясноглазая, щеки розовые. На лице улыбка такая теплая, словно заря от нее зародилась.

Хочет старый человек сказать: "Прости меня, Аленушка, дурака". А подпасок уже кричит:

- Дурында! Уродина! Кошкодранка!

И белое тут стало черным. А мальчик-подпасок - старым человеком с одышкой и стенокардией.

- Ну что? - спросил его Змий. - Не выгорело? Нельзя в душе старый кирпич заменить новым?

- Что ты мне морали читаешь? - вскричал старый человек. - Сжег мою избу, ты и виноват.

- Ну спалил я твою избу, спалил! Не хотел, чтобы Аленушка даже рядом с такой избенкой жила. Я в нее тоже влюблен был.

- Сразу бы так, - проворчал старый человек. - Такой оборот для меня понятен. Теперь мне все ясно... - И вдруг он снова забеспокоился. Змиюшко, - говорит, - прошу тебя, объявись во всей красоте и славе.

- Это еще зачем? - спрашивает Змий.

- Там на обрыве, над рекой Мстой, другая Аленка стоит, моя правнучка, со своим женихом-аспирантом. Привезла его из города Ленинграда показать свою коренную родину. А он, понимаешь, губы кривит. Ни тайги непролазной, ни ущелий с гремячими водопадами, ни боров липовых, ни боров сосновых, ни дубов у нас нет - пашни да болота да кое-где ольха синяя. Вот и вся родина. Покажись, Змиюшко, дай аспиранту по мозгам. Я думаю, та Аленушка нас бы с тобой одобрила.