И тут она — даже неизвестно, что сначала, — услышала слабый, но отчётливый писк половицы или учуяла запах свежего папиросного дыма. Это внизу, у себя в кабинете, работал Гора, четвертый человек в их семье. Он работал и курил. Натощак. Что ему, само собой, запрещалось. Но, по сути, серьёзного запрета быть не могло. Слишком рано Гора начинал работать. Кто ж там мог ему запрещать? Только что домовые.

Наверное, Гора сейчас стоял за кульманом — за чертёжной то есть доской — или сидел у письменного стола. Сегодня было воскресенье, и это он так, стало быть, отдыхал, проводил свободное от завода время.

Теперь надо сказать, откуда взялось странное имя Гора. Не Гора, как кажется, когда видишь это слово на бумаге, а Гора, Георгий Георгиевич Романов. Стелле, кстати, нравилось оно (как вовсе не нравилось её собственное, но об этом чуть позже), нравилось, что имя какое-то решительное и в то же время мягкое. Каким и был сам Гора — в неторопливости своей, в задумчивой улыбчатости, в полноватости и солидном росте… настоящий именно Гора.

А почему Стелла звала его по имени? Потому что Гора был ей неродной отец. Ваньке он был родной. И у Стеллы где-то был «настоящий». Она его не знала. Она его помнила кое-как и всё в равнодушных каких-то ситуациях.

Она его никем для себя не считала. А Гору считала своим отцом. Но так вышло, что он женился на Стеллиной матери, когда Стелле было четыре года — как-то неловко называть его «папа». И видно, самому Горе это было неловко. Ну и пошло: Гора да Гора. И когда Ванька родился и заговорил, он тоже: «Гоя» и «Ниня». Потому что нелепо было бы: «Гора» и «мама».