Понятное дело, колесики и зубчики износились за долгие годы. А старший Скидмор задержался в секции музыкальных тринкет-шкатулок викторианской эпохи. Среди них попадались занятные — фарфоровые. Долгий путь прошла эта белая глина — от первого эскиза до обжига в печи, через эмали, лаки, — чтобы стать раскрашенными фигурками играющих детей, собак и котят. Отец склонился над тщательно вылепленным лопоухим фарфоровым человечком, который сидел в кресле с листком бумаги. Ноги человечка не доставали до пола, потому что кресло было ему велико. Но оно и не могло быть другим — как раз в его основании скрывалась шкатулка. Филипп Скидмор осторожно перевернул ее, разглядывая монограмму сделавшего вещь мастера: — Ммм… непонятно, ничего не написано, — он потянул человечка за туловище, и шкатулка открылась. — Хотя забавно… И камень зачем-то в нее положили. Ларчик оказался с музыкой. Внутри что-то ожило — как будто железные бабочки заскребли крыльями, и усталый механизм выдал завораживающую своим однообразием мелодию. Джордж дожидался ее окончания, поеживаясь от непонятно откуда налетевшего сквозняка и недоумевая, как можно интересоваться такими старушечьими вещами.

Мама с Брэндой все любовались открытками, а мальчик уже хотел потянуть отца в свой любимый отдел, где лежали окаменелости, как вдруг он заметил, что внутри шкатулки, которую отец уже поставил обратно, лежит не простой, а удивительный камень.

Джордж внимательно рассмотрел его. Справа он казался красным. А если поглядеть слева, камень казался коричневым. Он весь мерцал теплым светом, словно подсвеченный изнутри лампочкой. Покрывавшие его отпечатки давно вымерших растений напоминали рисунки и даже письмена. Как будто очень терпеливый мастер корпел над ним месяцами, выбивая узоры. От камня трудно было отвести глаза.

— Ух ты, — сказал Джордж, плотнее наваливаясь животом на витрину. Он долго лежал на ней, витрина даже стала теплой. В тот момент мальчик понял, что не хочет больше ничего, кроме этой окаменелости. Он готов все свою коллекцию за неё отдать!