«Препираемся, как на общей кухне. Ладно, женщина, за тобой последнее слово, пусть...»
Жареный не появлялся.
Как она поведет себя дальше, если он совсем не появится, если дело у него не выгорело? Не лучше ли ей было сказать «пойду, позову его» и уйти с концом. Не хвататься за оружие.
Не лучше, конечно, ей нельзя теперь выпускать Демина. Он может позвонить куда надо, ее имя назвать, указать след.
И все-таки — что дальше? Придет, допустим, Жареный, уяснит обстановочку, а потом? Когда-то же они должны его отпустить. Или он теперь с ними до конца дней? Чьих дней?
Демин представил дорогу. После. Спутника почти двадцать километров без жилья, пустота, колхозное поле, на семнадцатом километре роща справа, еще через три километра бензозаправка и пост ГАИ. Там дежурные днем и ночью, ребятки расторопные, есть телефон, рация.
Однако не хотелось Демину рассчитывать на чью-то выручку. Он сам должен выйти из положения. Поскольку сам же его и создал. Мог бы ведь промолчать, не испытывать судьбу.
Другой бы мог, но не Демин. Рискованное это положение создалось не десять минут назад. Два года уже ему, этому положению.
— Первое дело стало последним, — заговорил Демин. — Из-за вас, Таня Бойко. Я не поверил, что такая, как вы, — преступница.
— Откуда вам знать, какая!
— Я увидел вас — и не поверил. Ходил в школу, беседовал с вашей классной, Валентиной Лавровной, дома у вас бывал, познакомился с матерью, актрисой Пригорской...
— Велика радость! — перебила она.
— Собирал характеристики, хлопотал...
— И мне влепили два года!
— Вам могли дать больше. Факты были против вас. И я бы не имел сегодня счастья сидеть с вами вот так близко. — Демин пошевелил лопатками.
— А мне и два года не за что!
— Я тоже так считал. И потому мне пришлось уйти с работы.
— Все вы добренькие. Когда вас прижмут.
— А я вас не боюсь, Таня. — Он хотел обернуться к ней, но сдержал себя, почувствовал — рано. — Ни вас не боюсь, ни вашего Жареного. Когда человек ошибается в ком-то... в чем-то очень важном, ему наплевать. На многое. И на самосохранение тоже.