Не знал Демин, как определить свое поведение, каким словом назвать свое упрямое желание. Может быть, любовь к жизни? А жизнь это и есть любовь. В высшем смысле. Она-то и помогает Демину быть мужчиной. Он терпит, он не сдается еще и ради самоутверждения. Каждый хочет уважать себя, и он тоже. Чтобы жить. А случай, такой вот случай, может раздавить любое уважение к себе. И ко всему роду человеческому.

— Думайте, Долгополов, думайте, — с напором сказал Демин. — Спешить надо. Ни один порядочный человек не даст вам улететь.

— Смотри, Татка, с порядочным едем! —осклабился Жареный. В нем тоже заиграла злость, а Демину хотелось ее разжечь пожарче, чтобы до рощи у того не хватило терпения. Для этого он и назвал Жареного по фамилии, мол, учти, знаю, терять тебе нечего.

— А улетите, так все равно сядете, — продолжал Демин. — И к трапу вам подадут раковую шейку. И опять вам небо в клеточку, Георгий Долгополов. А еще вернее, девять грамм.

— Смотри, Татка, волокет! — Жареный снова потрепал Демина по плечу. — Грамотный, с-сука! —и резко ткнул Демина в челюсть твердым, как полено, кулаком. У Демина клацнули зубы, машина вильнула, будто удар пришелся по ней, гравий обочины застучал по днищу.

— Не тронь его! — глухо сказала она. — Пусть ведет.

Демин выровнял руль.

Она испугалась возможной аварии. А Демин только сейчас ощутил, что дуло уже не давит в спину. Не заметил, когда она его убрала, напряжен был: как, о чем и к чему вести разговор. Но уловил, как она испугалась, когда гравий забарабанил по днищу. А за обочиной сразу откос, еще бы чуть-чуть, на ладонь вправо — и они могли опрокинуться. Тюрьмы она не боится, тюрьма где-то когда-то, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. А угроза аварии — вот она. В любой миг. Демин уже не один, у него машина в помощниках.