Смотрел на нее Демин — и не находил подтверждения своим накручиваниям. В деле она оказалась случайно, ее впутали, ловко, с расчетом на ее чистоту, порядочность, — так он хотел думать. И надо исходить из презумпции невиновности. Бремя доказывания по нашему праву лежит на обвинителе. Все сомнения — в пользу подозреваемых. Она оскорблена подозрением в сговоре и не хочет сказать правды. А кроме того, боится, это естественно. Подлый мир может ей отомстить. Жестоко, зверски. Об этом Демин будет говорить с Шуптой. И с Дулатовым. Ее впутали. Она не такая. А для доказательства нужно заручиться поддержкой. Школы, семьи, места работы. Одним словом, общественности. И это не будет противоречить его служебному долгу. Поскольку следователь сочетает в себе — должен сочетать! — обвинителя и защитника.
Демину хотелось прежде всего разделить их — Таню и Лапина. Доказать их несовместимость. Для себя. И вообще для жизни.
Театр был на гастролях в Новосибирске. Родителей Тани вызвали телеграммой. Оставалась она вдвоем с бабкой, матерью отца Марией Игнатьевной, доброй старой украинкой, которая при встрече с Деминым забыла русскую речь и все восклицала: «Та як же так? Та що ж такэ! Та, мабуть, це не вона!»
Отец приехал убитый горем, молчал, а мать не горевала, а злилась. «Мне должны были присвоить заслуженную, и вот...» Как она теперь выйдет на сцену? Зашикают — мать преступницы. Нервная, издерганная, жалко на нее было смотреть, неприятно. Она вела себя так, будто беда случилась не с дочерью, а только с ней, актрисой Пригорской. Сам Бойко пошел провожать Демина до трамвая, и по дороге они разговорились. Он все пытался оправдать жену: «Ее можно понять — она актриса прежде всего. А потом уже мать, жена и прочее. Тем более, сорок лет. Критический возраст для актрисы, самоутверждения хочется, прочной славы, объективно оформленной. Званием. А с Таней... полная для нас неожиданность. Как будто ее автобус сшиб... Никакой предрасположенности к таким связям у нее не было... Хотя после школы она изменилась. Какой-то вывих произошел. В сознании...»