— Порядок, — просипел бородач. — Я по-быстрому. — И вышел, сильно хлопнув дверцей.
— Смотри там, Жареный! — сказала она вдогонку.
Демин заметил, что тот волновался тоже, по-своему грубо, несдержанно, голос его совсем осип, движения стали размашистыми. Показывая, где остановиться, он со стуком ткнул пальцем в стекло, будто забыл о его существовании; выходя, наотмашь махнул дверцей, и она влипла с коротким, как выстрел, звяком. От стука дверцы он не услышал ее слов вдогонку: «Смотри там, Жареный!»
А Демин слышал. Но сначала отметил стук дверцы, «зря бьет замок, кретин», а потом уже эти ее слова. Забылась. Проговорилась. Значит, Жареный... Жора Жареный. Георгий Долгополов. Тогда он был худой, без бороды и стриженый. Демин не узнал его, потому что и тогда и теперь все внимание приковал к ней.
Такие дела... Кто-то отдыхает сегодня, воскресный день, на даче блаженствуют, гуляют, детей катают в коляске, козла забивают за общим столом, в горы лезут, за море плывут. И как всегда всем кажется, что несчастья, беды и преступления — у кого-то и где-то, но не у тебя, не здесь и вообще «больше говорят об этом». А на кладбище везут каждый день, каждую секунду — смерть на земле, и в тюрьму везут каждый день, и народные суды заседают...
Жареный взял с собой небольшую сумку, сизую, с белесыми буквами «Адидас». Там у него, должно быть, отмычки, фомка, и сейчас он входит в чью-то пустую квартиру, собирает в чемодан ценные вещи и минут через десять-пятнадцать Демин со своей «Волгой» станет банальным участником преступления. А девица — для отвода глаз.
Нет, пошло это и мелко, до того пошло, что Демину впору хоть башкой о столб.
— А я вас сразу узнал, Таня Бойко, — сказал Демин, не оборачиваясь.
Последовала пауза.
— Что-то я не помню, где мы с вами встречались, — наконец ответила она холодно и таким тоном, будто он к ней на бульваре пристал. Что поделаешь, видная, броская, молодая, заговаривают на улице; стоит на минутку остаться одной, как они тут как тут, ухажеры, и ей уже привычно, что называется, отшивать, приходится, что поделаешь.