"Не надо корить его - от брани страдает он. Я правду одну сказал, но слушать не хочет он. Аллаху вручаю я в долине луну мою Из стана; застёжек свод - вот место восхода ей. Простился с ней, но лучше б с жизнью простился я, А с ней не прощался бы - так было б приятней мне. Как часто в разлуки день рассвет защищал меня, И слезы мои лились, и слезы лились её. Аллахом клянусь, не лгу. В разлуке разорван был Покров оправдания, но я зачиню его. И телу покоя нет на ложе, и также ей Покоя на ложе нет с тех пор, как расстались мы. Во вред нам трудился рок рукою злосчастною, Он счастья меня лишил, и не дал он счастья ей. Заботу без примеси лил рок, наполняя нам Свой кубок; и пил я то, что выпить и ей пришлось".

А когда он окончил свои стихи, Тадж-аль-Мулук сказал ему: "Я вижу твоё тяжёлое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при взгляде на этот лоскут?" И, услышав упоминание о лоскуте, юноша вздохнул и сказал: "О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось чудесное дело с этим лоскутом и его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изображения". И он развернул тот лоскут, и вдруг на нем оказалось изображение газели, вышитое шёлком и украшенное червонным золотом, а напротив неё - изображение другой газели, которое было вышито серебром, и на шее у неё было ожерелье из червонного золота и три продолговатых выдолбленных топаза.

И, увидев это изображение и как оно хорошо исполнено, Тадж-аль-Мулук воскликнул: "Да будет превознесён Аллах, научивший человека тому, чего он не знал!" И к сердцу его привязалось желание услышать историю этого юноши. "Расскажи мне, что у тебя случилось с обладательницей этой газели", - попросил он его, и юноша начал: