Лошади шли и шли мерным шагом, и за сёдлами рослых слуг качались две маленькие детские фигурки. На привалах мальчикам развязывали руки. Остерегаясь острых зубов одного из «зверьков», Пет протягивал им по куску хлеба и по кружке воды — тем заботы о пленниках кончались. Братья не просили освободить их и вообще угрюмо молчали, но вечерами, лёжа рядом со связанными руками, тихо о чём-то шептались. Иногда один начинал тихо плакать, тогда другой скрипел зубами.

— Перестань, — говорил он, — всё равно убежим, я придумаю — как.

— Ты придумаешь. — доверчиво соглашался другой.

Потом они засыпали, и во сне медленно высыхали полосы слёз на щеках Улла. Веки Гуга под нахмуренными бровями были всегда сухи.

Наконец пасмурные объятия леса разжались и освобождённая дорога направила свой проворный бег по полям, желтевшим копнами не убранного ещё хлеба. В этом месте звонкая речка Дув, приток полноводного Трена, описывала большую дугу, обходя группу убогих хижин деревушки Локслей. Дальше скалы сжимали реку, она сердито вскипала в крутых берегах и швыряла клочья пены на спускавшиеся к воде каменные уступы.

Дорога, покинув поля, извиваясь, взбиралась по этим уступам и на самой вершине круто обрывавшейся скалы подходила к высокой каменной стене. За ней был угрюмый замок под красной черепичной крышей. Отсюда, сверху, в голубоватой дымке лесов, за сверкающей излучиной реки бедная деревушка казалась беззащитной. Замок же, весь сжатый, подобранный, ощетинившийся зубцами и башнями, был похож на хищного ястреба, готового и напасть и отразить любой удар. Едва подъехали к нему запылённые путники, как громкий звук трубы, требовательный и нетерпеливый, возвестил об их прибытии. Сторожевой воин в угловой башне громко закричал, взмахнул руками, и по стене тотчас забегала стража, тяжёлый подъёмный мост отделился от стены и, громыхая цепями, лёг поперёк глубокого, наполненного водой рва — кованные железом ворота, толстые, как коридор, впустили всадников во внешний двор, другие, ещё более массивные и крепкие, — во внутренний, к самому замку.