Брызги белой пены усеяли яркую одежду горбуна и чёрную сутану священника.
— Я брошу тебя медведю, негодяй! — кинулся к сторожу Эгберт. — Как смел ты его выпустить? А вы, почему вы не удержали его? — обернулся он к неподвижно стоящим слугам — я… я вас… — губы его задёргались, он шагнул и свалился в судорогах на каменные плиты двора.
Привлечённый криками и шумом старый барон Локслей увидел лишь слуг, уносивших бившегося в припадке сына. Отец Родульф со скрещёнными на груди руками и скромно опущенными глазами тихо шёл позади.
Глава II
Вечерело. Последние солнечные лучи скупо пробивались сквозь узкое окно, почти щель в толстой каменной стене башни Гентингдонского замка. Они освещали голые каменные стены и пол из грубых плит, не покрытых ковром. Но резную дубовую кровать и такую же колыбельку около неё покрывали роскошные шёлковые одеяла с золотыми кистями. А когда слабеющий солнечный луч коснулся алого балдахина над кроватью, стало видно, что тот сделан из драгоценного восточного бархата.
За откинутой полой видна была спящая молодая женщина. Вот она пошевельнулась, с усилием повернула голову, длинная золотистая коса соскользнула с подушки и свесилась почти до пола. Но из колыбельки не слышалось ни звука, и Элеонора Гентингдонская снова закрыла усталые глаза: новорождённый Роберт Фицус, будущий граф Гентингдонский, крепко спал.
А тем временем в нижнем зале за узкими длинными столами, уставленными золотыми и серебряными чашами и тяжёлыми блюдами, буйные гости праздновали рождение наследника Гентингдонского замка. Их одежды из шёлка и бархата были роскошны, кожаные пояса украшены золотом и драгоценными камнями. Жаркое с золотых блюд они довольно непринуждённо хватали руками и поглощали его, разрезая собственными кинжалами, а обглоданные кости бросали собакам, во множестве бродившим по залу. Собачья грызня тешила благородных гостей, хохот и улюлюканье заставляли вздрагивать молодую графиню.