— Перестань, Эгберт, — сказала она, сверкая глазами.

— Я тебе запрещаю это.

Эгберт Локслей действительно опустил палку, но не оттого, что послушался сестры — у него попросту не хватило дыхания. Несколько мгновений брат и сестра стояли друг против друга, такие похожие и такие разные. У обоих были правильные черты лица, большие голубые глаза и золотые вьющиеся волосы. Но тонкие губы горбуна были сжаты с неприятным ехидным выражением, при малейшем волнении нервный тик кривил и подёргивал левую щеку, отчего кривился и левый глаз. Роберт приподнялся на руках матери:

— Дядя Эгберт, — сердито крикнул он. — Гуг мой друг. Он убил медведя, он храбрее тебя! Помнишь, как моя собака Арроу загнала тебя на дерево?

Оглушительный хохот приветствовал это выступление. Рыцари и дамы заливались смехом так же искренне, как и минуту назад, когда палка барона Эгберта гуляла по спинам неудачливых его слуг. Сам старый барон Локслей не выдержал и расхохотался:

— Ну и мальчишка, — говорил он, вытирая глаза. — Не сердись, Эгберт, поймать раба всегда успеем. Расскажи лучше, внучок, что с тобой случилось?

— Сейчас я посмотрю его ногу, — подошедший сэр Уильям протянул руку, и Элеонора передала ему мальчика, — а потом, может быть, и отшлёпаю, чтобы не бегал один по лесу.

Но Роберт слабо улыбнулся и доверчиво прислонился к груди отца. Вспыльчивый и часто жестокий барон Фицус всегда был ласков с единственным сыном.

Рана была неопасна, но болезненна: стрела Гуга пронзила сердце медведицы и, умирая, зверь успел лишь зацепить когтями ногу лежащего мальчика, смял и разорвал нежные мускулы. В те времена, полные крови, каждый мужчина был воином и хирургом. Поэтому, развязав ногу Роберта, все восхитились искусством, с которым была сделана перевязка.