— Клянусь святым Дунстаном, я повешу своего домашнего лекаря и поставлю того лесного бродягу на его место! — весело воскликнул старый барон Локслей. И, наклонившись, осторожно приложил свежие листья к вздувшейся воспалённой ножке внука. Старик искренне считал необходимым поймать взбунтовавшегося раба — того требовал установленный порядок, спорить с которым ему не приходило в голову. Но вполне возможно, что хорошенько отодрав его за побег плетями, он исполнил бы только что данную клятву, не питая к наказанному никакого недоброжелательства. Может ли мятежный раб претендовать на свободу? Ну и расхохотался бы старый барон Джон, если бы кто сказал ему такую нелепицу. Этот весёлый человек спокойно принимал за непреложное дух времени, в котором жил, и оттого его поступки являли собой противоречивую смесь жестокости, которую диктовала среда, и доброты, которую диктовала природа его характера. В детях его эти чувства разделялись: доброта и благородство перешли к дочери, жестокость же целиком досталась горбатому сыну, преумножившись в нём низостью и вероломством.

Губы Роберта побледнели во время перевязки, но, крепко держа руку матери, он не издал ни стона. Единственным свидетелем его слёз был Гуг — больше такой роскоши семилетний Локслей не мог себе позволить. Душой мягок, духом твёрд — истинный сын госпожи Элеоноры.

Эгберт Локслей не принимал участия в заботах о племяннике, он отошёл в сторону и с раздражением ломал ветку орешника. Вдруг кто-то положил руку ему на плечо, он раздражённо обернулся: перед ним высокий и тонкий, в чёрной узкой сутане стоял отец Родульф. Для монаха благородного рода не считалось предосудительным принимать участие в охотничьей потехе.

— Слишком много шума, друг Эгберт, — в обычной своей манере вкрадчиво сказал он. — Стоит ли из-за этого ссориться с сестрой? Пошли Пита и Гека с парой охотничьих собак, след горяч и к вечеру они приведут тебе Гуга со скрученными локтями во двор замка.