- Баба, я твоей кружки больше не трону, - пообещал Гриша.

- Теперь-то мне все одно: заново ее святить.

Гриша понимал бабкино горе: все кругом "мирские", а она - "рабская". Гриша тоже мирской, грешный. Когда бабушке исполнилось восемьдесят лет, она отреклась от мирских дел, осталась только "рабой божьей". Теперь у нее грехов нет. Каждый вечер, перед сном, она молит бога, чтобы тот взял свою рабу к себе. Зачем она так торопится на тот свет, неизвестно... Если кто-нибудь мирской тронет бабушкину посуду, он ее опоганит; тогда надо посуду нести в моленную - святить. А моленная - за сорок верст.

- Не буду, баба.

- Ну, иди сюда, дурень-блазень... Иди, я тебя толокном покормлю.

Бабка взяла из ларя, что стоял у стены, тугой мешочек, достала из общего шкафа миску, а варенье в баночке - бруснику, варенную на меду принесла из своего чуланчика. Сахару она не признавала - грех: сахар на заводе сквозь кость пропускают.

Бабушка насыпала в миску толокна, положила брусники, перемешала толокно с ягодой, помяла ложкой. Толокно сделалось розовым. Подперев щеку ладонью, она стала следить выцветшими, грустными глазами, как ест внук.

- Баба, новый лесник приехал, с мальчишкой. Мальчишку Яном зовут.

- Латыши? Ты, родимый, в избу к ним не ходи.

- Не пойду.

- Латыши бороды скоблят, табак курят - грех великий...

Бабушка вздохнула: ну кто теперь ее, старую, слушает!.. И внук посулит одно, а сделает по-своему.

Поев, Гриша заглянул в раскрытое окно. Голенастая Катя уже пригнала гусей с поля. Что-то рано сегодня. Она постояла с минутку на дороге, поглядела испуганно на Гришу и ушла. У Кати длинные ноги и большие тревожные глаза. Ее отец, испольщик Трофимов, тоже все чего-то боится. Испольщиком быть, пожалуй, хуже, чем садовником. Испольщик работает с утра до вечера на земле, а урожай - пополам: половину - ему, а половину - тому, чья земля.