«Нечистое дельце, — соображал Гонзасек. — Проторчать целый день в корзине черт знает на какой высоте? А дождь? А ветер? А если лопнет воздушный шар? Или оторвется?.. Лучше впроголодь, да на родной земле…»

— Не нравится мне ваше молчание, — нахмурился пан Гымза. — Близится зима, и вы, конечно же, опять прибежите ко мне просить чаю и хлеба, а может, и места в ночлежке для бездомных. Я добрый человек, но лишь тогда, когда втройне платят за мое добро.

— Ладно, — махнул рукой пан Дыля, — где наша не пропадала? Так и быть, посидим в корзине, поорем в мегафон…

Сказано — сделано. Через час приятелей подняли над площадью.

Узнав, что в корзине сидит пан Дыля, горожане толпами повалили на площадь. С тех, кто хотел протиснуться поближе, пан Гымза брал по рублю.

— Что мы наделали, братцы, — охал Чосек, — тут же собачий холод и ветер! К вечеру мы охрипнем и простудимся. Нас нужно было бы опускать каждый час и поить горячим чаем с медом да угощать кулебякой.

— Что такое кулебяка? — спросил Гонзасек.

— Не знаю, но думаю, что-то очень вкусное. Кухня прошлых времен. Однажды я слышал, как один богатый человек сказал про кого-то: «Ему подали стерлядь с кулебякой, а кулебяка была с вязигой». Наверно, вкус необыкновенный… Хорошеют времена, прибывает свободы, и прежнее кажется сказочным сном…

— Н-да, — промолвил хмурый пан Дыля. — Я бы никому не рекомендовал загреметь с такой высоты. Корзинка-то наша, черт бы побрал этого Гымзу, держится всего лишь на двух тонких бечевках…

Стали по очереди кричать в мегафон заготовленные слова, и в толпе внизу тоже что-то кричали, грозя кулаками и махая шляпами.

Чосек вскоре охрип и приуныл, зато Гонзасек оставался бодр и весел и то и дело подбадривал своих товарищей.

— Да здравствует пан Гымза! — гремел он в мегафон. — К тем, кто ночует в его гостинице, возвращается бодрость и молодость! Тот, кто обедает в его харчевне, непременно переходит на диету! А что такое диета? Это та же бодрость и та же молодость!..