Но ведь летом и весной она тоже ходила в джинсах! И одежда! У нее не было абсолютно ничего нарядного, ей всегда хотелось спрятаться, смешаться с толпой, поэтому Надя предпочитала темные, неброские вещи. И что она получила в результате? А ничего! Теперь, даже если сильно захотеть, она не сможет выделиться при всем желании. На каблуках она ходить не умела, краситься не умела, прическа у нее была идиотская – косичка какая-то. Ну да, не надо было ничего укладывать, завивать, заливать лаком – утром расчесала, заплела – и вперед на танке.

– Черемушкина, расскажи нам, что там в окне такого интересного? – вырвала ее из печальных дум учительница алгебры.

– Тоска там сплошная, – скорбно поведала развеселившемуся классу Надежда.

– Ты себя плохо чувствуешь? – заволновалась математичка. Надя была у нее в любимчиках, поэтому никаких репрессий в любом случае не последовало бы, что бы Черемушкина ни сказала.

Пользуясь этой привилегией, Надя вдруг кивнула и нахально соврала:

– Да, что-то мне нехорошо, можно я в медкабинет схожу?

– Можно, – обалдело кивнула учительница.

– Она одна не дойдет, – вскочила Татьяна. – Я провожу!

И она выразительно уставилась на подругу.

– Ага, – вяло согласилась Надя. – Не дойду.

Конечно, Гусеву тоже отпустили.

– Ты чего? – прошипела Татьяна, едва они вышли из класса.

– Влюбилась, – равнодушно пожала плечами Надя. – Знаешь, оказывается, от этого так плохо. Просто даже тошно. И вообще ничего не хочется.

– Почему? – искренне изумилась Таня. – Это ж классно, драйв такой…

– Потому что у меня нет шансов. А нет шансов – нет драйва. И вообще ничего нет. Где он, а где я?

– Глупости, – отрезала Гусева. – Ты себя недооцениваешь, а его переоцениваешь. Давай посмотрим после школы, пойдет он Совко провожать или нет.

– Если пойдет, я умру, – вздохнула Надя. – Слушай, мне правда плохо. У меня какое-то отупение. А еще меня трясет.