Павлик ещё присмотрелся. Да, так оно и было! Бессовестная, и н к у б а ц и о н н а я, а значит, заразная Тайка торчала под фонарём в обнимку с чёрной громадиной! Возле неё стоял высокий дядька, тоже незнакомый, держал собаку за поводок.

Косматая громадина прижимала голову к Тайкиному животу и, вывалив из пасти язык, заглядывала ей в глаза.

Разные чувства захлестнули Павлика. Было тут и облегчение, большое, как солнце, и такое же сияющее: цела Тайка, нигде не убилась! И возмущение, сильное, до дрожи: да как же ты, изверг несчастный, посмела улизнуть?! И сильный испуг за дурочку: уж очень большая и очень незнакомая собачина! И ощущение вины: не усмотрел за сестрёнкой, а он же старший! Но из всех чувств пересилило негодование: я тут мучаюсь, а ты…

Павлик бросил Данину руку, ринулся к фонарю, схватил Тайку прямо за волосы и давай её тузить!

— Вот тебе! Вот тебе!

Тайка тоненько завизжала. Раздался свирепый рык. Будто чёрный смерч взметнулся перед Павликом: это собака взвилась на дыбы и в ту же секунду отпрянула: изо всех сил хозяин отдёрнул её за поводок и крикнул:

— Не сметь!

Как оно было дальше, Павлик запомнил плоховато.

Он плакал, а Тайка, улыбаясь сквозь слёзы, его утешала:

— Пав! Пав! Не плачь, ты меня не сильно наколотил, мне уже не больно!

Какие-то люди вели их по двору, по лестнице в квартиру. Даня им что-то толковал и тут же задавал вопросы. Павлику влетело в уши:

— Ето что — чре-во-ве-ща-тель?

Потом все трое они сидели на диване. Возле дивана валялся торшер с разбитой лампочкой. Осколки стекла блестели в свете люстры. Видно, кто-то заменил пробки.

И мама была уже дома.

Ей бы отругать Павлика за то, что не усмотрел сестрёнку да ещё и побил её. А мама, наоборот, Тайку отшлёпала, Павлика же прижимала к себе, гладила по голове и шептала: