— Нинка! — кричу я страшным голосом. — Возьми сама. Он в столе. В верхнем ящике.

…Альбом уплыл. Времени четыре часа, а меня никто не зовет.

— Ну что ты себя изводишь так? — пожалела меня мама. — Надо поспокойней жить, а то сердечка на настоящую жизнь не хватит.

— Ну и пусть! — Грублю и ненавижу себя за грубость, ненавижу Нинку, вымогательницу несчастную, ненавижу мальчишек: забыли про меня. А ведь я так стоял вчера!

Бросаюсь плашмя на койку. Смотрю на потолок. Я самый несчастный из людей сегодня.

Пришел на обед отец.

— Ты что лежишь? — заглядывает он в мою узкую, как пенал, комнату. — Заболел?

— Нет! — Я вскакиваю, подхожу к окошку и вижу: Вава стоит за канавой и машет мне.

— Мама, я играть в футбол! Где фуфайка?

Ничего не вижу от радости. Мне дают в руки фуфайку, и я бегу — играть.

…Термолитовские играли в форме: синие майки с номерами, черные трусы. Ничего особенного, наши тоже могли бы надеть белые майки и номера нашить. Но вратарь!

В черном свитере с налокотниками. Большая вратарская кепка, перчатки, наколенники!

Термолитовцы построились, выбежали на поле, стали полукругом и крикнули:

— Физкультпривет!

— Пошли без этих всяких, — сказал нам Вава, и наши потянулись к центру поля.

Пока договаривались, до скольких голов играть, пока разгадывали ворота, я во все глаза смотрел на вратаря термолитовцев. Тот увидал, что я гляжу на него, и подмигнул мне:

— Ты откуда?

— Наш, — ответил Вава. — С Первой Пятилетки. Новенький.

— Поглядим! — Вратарь улыбнулся, и улыбка у него хоть и была ехидная, но я не обиделся: очень уж он мне понравился.

— Как его зовут? — спросил я Генку Смирнова.

— Это Коныш! Сережка Коныш. — Сто-ит! — И поглядел на меня так, будто я уже пропустил дюжину голов.

Начинать должны были наши, но Коныш схватил мячик, побежал в свои ворота, а мяч кинул защитнику.