Фритти любил учиться больше всех других котят Травяного Гнездышка. Однако и он порой бывал невнимателен, отчего ныл и его нос – особенно когда семья выходила в поля и рощи. Соблазнительные посвисты-чириканья крылянок и въедливые, незапамятно знакомые запахи этих мест заставляли его на миг забываться, тихонько мурлыча в кроне дерева и проветривая шкурку. Эти мечтания обычно прерывал быстрый материнский шлепок по мордочке. Она научилась распознавать этот его отсутствующий взгляд.

Грань меж сном и явью считалась в Племени восхитительной. Хотя оно и знало, что приснившейся Писклей не утолишь голода при пробуждении, а привидевшиеся сражения не оставят ран, были все же и поддержка, и облегчение в этих грезах, бесполезных в мире бодрствования. Племя и наяву так зависело от почти непостижимого – от чувств, предчувствий, ощущений и побуждений, – а грезы так противоречили множеству насущных нужд, что одно подкрепляло другое, сливаясь в нераздельное целое.

Все Племя обладало острейшими чувствами – от них зависели жизнь и смерть. Немногие, впрочем, постепенно становились яснозрячим и, провидцами, которые развили свою проницательность и чувствительность много более, чем даже высшая прослойка Племени.

Фритти был большим мечтателем, и поначалу его мать питала надежду, что у него, возможно, дар провидца. Он выказывал случайные вспышки удивительно глубоких предчувствий: однажды он, зашипев, согнал своего самого старшего братца с высокого дерева, а через миг ветка, на которой только что стоял брат, подломилась и рухнула. Бывали и другие намеки на глубокую его зрячесть, но покуда время бежало, а он выходил из котячества – таких случаев стало меньше. Он сделался рассеяннее – скорее просто мечтатель, чем толкователь предчувствий. Мать решила, что ошибалась, и, когда приблизился День Именования Фритти, начисто об этом забыла.

Перед первым же Сборищем после своего третьего Ока юным кошкам предстояло Именование. Именование было церемонией величайшей важности.