Тайри умчалась, спеша похвастаться новым именем, а Старейшины продолжили свое дело. Одного за другим вытягивали они юнцов из кучки, в которой те лежали часто дыша от предвкушения Именования. Наконец остался один только Фритти. Старейшины прекратили расхаживать и внимательно обнюхали его. Жесткоус обернулся к другим:
– Вы тоже это чуете?
Фуфырр кивнул:
– Да. Широкие воды. Подземные глубины. Странное предзнаменование.
Еще один Старейшина, потрепанный дымчатый кот по имени Остроух, раздраженно поскреб землю:
– Неважно. Мы здесь ради Именования.
– Верно, – согласился Жесткоус. – Ну?… Я чую упорные искания.
– Я чую борьбу со снами, – послышался голос Фуфырра.
– А по-моему, ему хочется получить имя хвоста еще до имени лица! – сказал третий Старейшина, и все тихонько захихикали.
– Отлично! – порешил Фуфырр, и все взоры обратились к Фритти. – Я именую тебя… Хвосттрубой. – Ступай на Сборище.
Смущенный, Фритти вскочил и вихрем понесся прочь от Первого Обнюха, прочь от хихикающих Старейшин, которые, казалось, единодушно насмехались над ним. Жесткоус резко окликнул его:
– Фритти Хвосттрубой!
Фритти обернулся и в упор встретил взгляд сказителя. Хотя нос Старейшины весело наморщился, взор был теплым и добрым.
– Хвосттрубой. Все, все на свете – немедленно, в один земной сезон; больше времени тебе не отпущено. Помни это. Запомнишь?
Фритти опустил уши и, повернувшись, побежал на Сборище.
Дни поздней весны принесли жару, долгие путешествия по округе – и первую встречу Фритти с Мягколапкой. Чем ближе он подступал к зрелости, тем дальше отступало от него привычное общество братцев-сестриц. Каждый день солнце все дольше оставалось на небесах, а запахи, приносимые сонным ветерком, делались все слаще и сильнее. И потому его все больше тянуло к одиноким прогулкам за чертой владений, где обитала его семья. В самые жаркие минуты Часа Коротких Теней – когда голод еще был притуплен утренней едой, а естественная любознательность ничем не скована – он считал своим долгом рыскать по лугам, как его собратья – по саваннам, осуществляя воображаемую власть над всем, что видел, покуда стоял на склоне холма, а стебли трав щекотали ему брюхо.