Оно мертво, оно не дышит, Не плачет, не горюет. Все думали: оно немое, Скрипит, поскольку неживое, Как мебели и надлежит. 9. Но коль из гроба кто-то восставал, Тот разум в кресле сразу признавал, Предвечным языком природы говоривший И тайны многие хранивший: Сердец страданья в этой жизни жуткой, Паденья с неба, злые шутки И над любовью, и над верой в жизнь, Над сладостью воспоминаний, Над упоеньем первых упований. 10. И кресло ждало: из-под крышки гробовой Восстанет некогда такой, Что все постигнет скорби человека И даже кресла, ветхого калеки. 11. И если кто-нибудь входил В унылый Госпожи покой — Со страхом в сердце, с черною душой, — Ему шептало кресло: «Раз, два, три, Наша Госпожа глядит, Уходи, уходи, Слух руками затвори, Бойся Бога всегда, Духов злых и злых людей, Подлости души своей». 8
Воскресное утро было таким же, как обычно. Скверным. Проснулся я с болью в желудке; в щелке между шторами видна была бурая пелена, затянувшая небо; за стеной соседи включили радио на всю мощь и слушали мессу. «Кто однажды утратил то, что утратил ты»; я перевернулся на живот и почувствовал легкое возбуждение: давным-давно, в прошлом месяце, я любил в эту пору заниматься любовью. Потому что, черт возьми, мне вправду очень нужна была Беата. Во всяком случае в выходные. Она возбуждала меня. У нее была такая приятная кожа. «Your famous blue raincoat was torn on the shoulder»,
– Алло!