Скоро щенки подружились: Баджирон и Строуб, Боа и Алла, и все остальные. Они спали в соседних гамаках и сидели за одним столом в обеденном зале у Поварихи. И даже скакуны их стояли в соседних стойлах.

Они вместе чистили своих коньков и прибирались на конюшне. Они вместе учились седлать и взнуздывать скакунов, ездить верхом и ориентироваться по солнцу и звездам, осваивая искусство, в котором нет нужды у беззаботных овец. Знать, в какой стороне дом и сколько до него идти, — это было дело хорьскаутов.

И все же одним Хорек Баджи отличался в то лето от прочих хорьчат. Он, как и остальные, носил шейный платок и широкополую шляпу и возил с собою скатку, флягу и нож с целой кучей лезвий.

Но только у него одного в седельной сумке лежали тетради и карандаши. Когда ему удавалось улучить свободную минутку, он делал записи. Он запоминал сцены и диалоги, забавные случаи и страшные происшествия, и записывал все, что видел, и думал, и чувствовал, поверяя желтой тетрадной бумаге и восторги приключений, и охватывавшую его временами тоску по дому.

Почему-то Хорек Баджирон не мог чувствовать себя счастливым, если он чего-то не сделал, не повлиял каким-то образом на окружающий мир, — а «сделать» для него означало записать свои впечатления и мысли.

К концу лета алый шейный платок выцвел от солнца и дождя почти до белизны, а Хорек Баджирон возвращался в город уверенным в себе, независимым и способным выживать под открытым небом и служить другим достойным спутником и проводником.

По пути домой, в автобусе, он перечитывал свои дневники — пропыленные, покрытые пятнами от капель дождя. Он снова как наяву видел яркие краски, слышал песни и вдыхал ночные и полуденные запахи высокогорья, вспоминал все диалоги, слово за словом, все беседы с друзьями в походах и у костра.