Это время я с мамочкой гораздо меньше занимаюсь, потому что курс мы с ней весь прошли, только повторяем все. Уроков мне теперь больше не задают: что ж учить, коли все знаю? Диктовки мои совсем приличные стали, и «десть», и «одиннадцать» и даже «двенадцать» за них перепадает. Мамочка говорит, что она больше за меня не боится — не провалюсь. A стихами моими так она просто гордится. Право, я их очень хорошо декламирую, это все говорят; я очень люблю стихи и учить мне их совсем легко.

Вчера похоронили маленькую молочницу, но мамочка мне на похороны не позволила пойти, говорит, что я ночью опять кричать и плакать буду. A мне так хотелось посмотреть, как хоронят, ведь я никогда не видела.

Бедная моя Зина, вот ей не везет в жизни: одна мать не любила и из дому отдала, a другая хоть и очень любила, но зато умерла. Что ж с ней дальше будет?

Мы теперь выдумали очень веселую игру и уже несколько дней в нее играем: будто мы едем в Америку на пароходе (пароход это большие качели.) собой мы набрали всякого багажу и съестных припасов, нельзя же налегке пуститься в такую длинную дорогу. Когда пароход отходит от пристани, качели чуть движутся, и кочегар (Сережа) чуть слышно делает: «чух-чух, чух-чух»; потом пароход идет шибче и шибче и, наконец, полным ходом, т. е. веревки качели начинают немного сгибаться. Теперь я привыкла, и меня больше не тошнит. Здесь я еду сидя, потому что не может же дама быть кочегаром или капитаном парохода. Перед станциями пароход сбавляет ход и наконец останавливается; потом опять едем дальше.