Мы вошли в комнату. Посередине стоял стол, покрытый белой простыней, a на нем лежала девочка в белом чепчике, в длинной белой рубашке с рукавами и в белых чулках, a за её головой стоял столик, на котором горели прилепленные к нему три восковые свечки.

Мамочка перекрестилась и встала на колени; я тоже. Мамочка начала молиться, но я только крестилась, a молиться не могла. Я совсем не знала, чего у Бога просить; первый раз я видела мертвого; что ему может быть нужно? Обыкновенно, когда молишься за живых, или за себя, просишь здоровья, помощи, хлеба насущного, не грешить, — но ведь ей всего этого не надо; грехов у неё нет, ведь ей еще не кончилось семь лет. Я просто смотрела на нее и думала: она уже теперь у Бога, она ангел; но неужели и там на небе у неё будут такое некрасивое желтое лицо! Верно Бог ей другое лицо сделает и большие белые крылья. Потом я взглянула на её ноги: в белых чулках они казались такими толстыми, a самый низ ноги (ступня кажется) точно подушки. Мне так захотелось пощупать их, но никак нельзя было.

Помолившись, мамочка встала и заговорила с молочницей, я же тогда подошла к столу и взяла девочку двумя пальцами за середину ступни, но сейчас же отняла руку и едва удержалась, чтобы не крикнуть. Я до сих пор помню, как мне вдруг страшно сделалось.

Ночью я тоже плохо спала. Снилось мне, что мамочка послала меня нарвать цветов, украсить гробик девочки. Вот иду я по большому-большому полю, и там столько васильков и такие красивые, большие, и синие, и розовые, и лиловые. Я тороплюсь, рву их, у меня уже большой букет в руках. Вдруг вижу я, недалеко точно сноп больших белых васильков, больших и пушистых, как маленькие розы. Я бегу туда, хочу их сорвать, вдруг вижу, между этими цветами стоит маленькая молочница, и глаза у неё широко раскрыты.

«Не тронь цветов, — говорит она: — это сам Боженька меня пока похоронил здесь. Ах, зачем, зачем ты не хотела молиться за меня! Ничего, что мне шесть лет, но моя душа без молитвы не может подняться на небо и мне тяжело, так страшно тяжело»! Она так горько плакала, так рыдала. «Молись, молись»!.. — говорила она.