Представление будет у нас, потому что в нашей даче самая большая зала, да еще и с колоннами, так что очень удобно сцену отделить. Занавес мальчики делают из простынь, a сверху для красоты на них наклеиваем фигуры из разноцветной бумаги, в самой же середине занавески, как раз где швы, налепили большую золотую лиру; говорят, в театрах она всегда висит, мне помнится, что и я видела. С правого верхнего края в простыне громадная дыра, так и вырван большущий клок. Думали мы, думали: чем ее закрыть? Решили вырезать большую-большую бабочку из бумаги: половина крыла зеленая, половина красная, иначе не вышло, больше бумаги не осталось; вырезали и посадили в несчастный угол; ничего, хорошо, все же лучше, чем дыра.

Я прежде совсем не боялась за наше представление, a теперь боюсь: надо же было такой беде случиться, чтобы Митя целых три дня носу к нам не показывал; ну, как же без него репетировать? Так три дня и пропало. И Сережа, и Ваня по нескольку раз к нему бегали: «Не могу выйти болен», — говорит. Сегодня наконец явился, скучный такой, сконфуженный. Все пристают: «почему так давно не приходил»? — Не мог, горло болело. A сам красный-красный. Потом сижу я на полу, колечки к занавеске пришиваю, a он подходит ко мне и говорит: «Мусенька, тебе я вправду скажу; я вовсе болен не был, это я им только настоящей причины говорить не хотел, стыдно, да и смеяться бы стали. Я наказан был».

— Наказан? Как так, что же ты накуролесил?

— Да ничего особенного. Помнишь шоколад, что я тебе последние дни носил?

— Ну, так шоколад-то этот я потихоньку у тетки таскал; очень мне уж тебя с твоей шишкой жалко было, и хоть чем-нибудь побаловать хотелось, a тетка (чудачка этакая!) его не особенно-то и ест; я думал, она и не вспомнит про него. Для себя бы я ни за что не взял, я и не съел ни одной плитки, a ведь это для тебя…