
- Ой, как мы вымокли-то! - воскликнула Зинка. - Ну как есть до нитки. - Потом она объяснила, страдая: - А ведь все на всех было новое, хорошее и одежда, и на ногах. - И тут же добавила: - Ну и пусть, и не жаль... Потом она спохватилась, оттолкнула Алешу взглядом: - И не подходи ко мне, я тебя ненавижу. Витя Сойкин меня провожал с Пашей Катышевой.
На последней ездке случилась авария - лопнула цепь на передних стойках. Хлысты развалились по бокам машины, уткнулись в дорогу комлями. Алеша поднимал сползшие комли легко, с приятной натугой, что дает ощущение проворства и силы. Стойки стянул буксирным тросом, а когда спрыгнул с бревен на землю, снова почувствовал боль в животе. Только тронул машину, боль занозистым острым колом пошла кромсать тело. Алеша сполз на пол кабины, сосны в окне то надвигались на него, то кренились набок, то совсем пропадали в красных кругах. Он корчился долго, а когда полегчало немного поехал.
На бирже он вылез из машины и тут же рядом улегся в траву, втискивая подбородок между колен.
Зинка подбежала к нему, испуганно ахнула, медленно, словно читая по складам, поняла глупость своей обиды и не стала оправдываться. Наклонившись над ним, белым, избитым болью, пробормотала:
- Алешенька, тебе плохо?
Алешу хотели везти в район на его же лесовозе. Вспомнив, как машина швыряла его по кабине, неожиданно проваливаясь в проеденные дождем колдобины, как на каждом таком ухабе его будто с головой в кипяток окунали, Алеша ехать отказался, заупрямился, говоря:
