— Безобразие, форменное безобразие, — отчеканила госпожа Гертруда, поблескивая аккуратными очками. — Я буду жаловаться в отдел народного образования и детского призрения нашего муниципалитета. Да, и в отдел культуры. Надо понимать, на что именно тратятся городские деньги.

Прошу извинить меня, сударыня, но я, право, не совсем понимаю, при чем тут… общественные фонды, так сказать? Я готов вернуть вам деньги за билеты, разумеется, но жаловаться в муниципалитет… — Господин директор стоял перед щуплой сердитой дамой и нервно комкал в руках носовой платок со следами ярко-красного грима.

— Непременно в муниципалитет! Мне доверено воспитание этих детей, и муниципалитет платит за то, чтобы они получали все самое-пресамое наилучшее в сфере духовного развития. Всем известно, что театр — это опера и балет, концерт — это скрипка, рояль и виолончель, цирк — это лошади, собачки и клоуны. Клоуны, слышите? А не это жалкое и непрофессиональное фиглярство, которое вы пытались всучить зрителям! Идемте, дети!

И госпожа Гертруда, круто повернувшись на каблуках, направилась к выходу.

А за ней парами шли шестеро детей — две девочки и четыре мальчика.

Марик шагал в третьей паре, держа за руку конопатую Линду.

Линда сосала ярко-зеленый леденец на палочке, вытаскивая его на ходу изо рта и озабоченно осматривая — много ли еще осталось до конца. Она, кажется, уже успела позабыть и о цирке, и о клоунах.

Но Марик шел потрясенный. Пару раз он пытался оглянуться на цирковой шатер, сбивался с шага, и тогда конопатая Линда дергала его за руку и шипела невнятно (ей мешал леденец во рту): «Иди быштрей, пока Гертруда не увидела!»

За те девять с лишним, почти уже десять лет, что Марик жил на свете (а может быть, и десять с половиной, это доподлинно никому не известно), он впервые побывал в таком волшебном месте.