Дверь захлопывается.

— Во втюрился! — выкликает Виктор. — Мам, а почему он не женится?

— Не знаю.

— А я знаю. Не решается предложить. Ой, дивное диво. Профессор, да? Голова, да? Мам, профессора любят дурочек, верно? Я тоже женюсь на идиотке.

— Для этого тебе еще надо стать профессором.

— Но игра стоит свеч, верно?

— Особенно перед выпускными экзаменами, — замечает мама.

— Ах, да, мам, тут есть над чем подумать.

Она что-то сердится. Виктор этого ужасно не любит.

— Мам, ну чего ты?

— Ты мне мало нравишься, Витя.

Ну, раз «Витя» — не Витька, не Виктор, а Витя — значит, дело плохо. Срочно надо действовать.

— Мам, дай осознать. Мама, это из-за Аськи?

— Не только. Ты совсем не занимаешься. Не усаживать же мне тебя силой, ты теперь взрослый.

Виктор ничего не может с собой поделать. Он должен, должен быть сейчас серьезным, но ему весело.

— Мам, я исправлюсь. Мам, зато я хозяйственный. Я тебе картошки купил.

— Не мне, а всем.

— Вот я и говорю: я всем картошки купил. А тебе пирожок испек.

— Не паясничай.

— Не веришь? — В голосе Виктора искренняя обида. — Неужели не веришь? Ну, протяни руку, открой духовку. Ага! Видишь! Подогреть чайник? Выпьем чайку. Мы с тобой сто лет не общались.

Мама глядит поласковей. Она любит, когда он, Виктор, «домашний». Прежде они вместе пекли пироги для папы — может, ей вспомнилось то время?! Во всяком случае, теперь он ей не так мало нравится. Зря это она говорит, что шарм (хм, «шарм»; лучше сказать — обаяние) не качество. Очень даже качество.

Виктор поспешно режет пирожок, поскольку на нем поверх крема выложено тестом предательское «Н» (о господи, эта Аськина самодеятельность!). Хорошо еще, что мама отстраненно смотрит в окно, не замечает. Виктор заглядывает маме в глаза:

— Ты, мам, совсем меня запустила, вот я и расту вкривь и вкось, как неухоженное деревце.