В гостинице служил мальчик — «бой». Он чистил жильцам ботинки и с самого утра до поздней ночи мотался на побегушках. Целый день он бегал с письмами и разными поручениями с первого этажа на седьмой, с седьмого — на второй, со второго — на улицу, с улицы — в переулок, а там — в магазин, куда его посылали… Он так уставал, что иногда нечаянно засыпал над нечищеным ботинком. Тогда мрачный рослый швейцар под ходил к нему, брал грязную сапожную щетку и с размаху проводил ее жесткой щетиной по лицу мальчика. Бедняга вскакивал с лицом ушибленным и в ваксе.

Я однажды не вытерпел и заступился за мальчика. С этого дня мы с ним подружились. Он знал, что я приехал из Советской страны, и часто расспрашивал меня, как у нас живут, как учатся ребята и почем у нас вакса. Встречая меня, он украдкой салютовал — подымал кулак, как это делают революционеры.

Жил он, как все бои, в грязном и душном чуланчике под черной лестницей.

Как-то раз я пришел к нему в гости. Мы сидели с ним на скрипучей узкой кровати и разговаривали. Кто-то топал над нашими голо вами, сбегая по лестнице. Пахло ваксой и светильным газом.

Вдруг я увидел над кроватью небольшой портрет под стеклом в самодельной рамке, старательно выпиленной лобзиком. На портрете был изображен красивый мужчина со спокойными добрыми глазами. Густая черная борода скрывала нижнюю половину лица, а на самые брови была надвинута шляпа с широкими полями.

— Кто это? — спросил я.

Мальчик лукаво посмотрел на меня, потом перевел взгляд на стену, где висел портрет.

— Би-им, бюм-бум-бом, бэ-бам!.. — вдруг пропел он. — Слышали, где так часы играют на башне? Я один раз слышал по радио… На всю жизнь запомнил.

Он опять весело посмотрел на меня.

— Не узнаёте? Ловко! Значит, уж действительно никто не узнает, раз вы не догадались. Сказать вам, кто это? Только смотрите не раз болтайте, а то мне будет!.. Это… — Он заговорил шопотом. — Это Сталин.