Не успел я вдоволь пострелять из ружья, как послышался голос дяди Никиты:

— Петро! Детка! Где ты?.. Домой иди, чай пить…

Петька вырвал ружьё у меня из рук и сунул его под скамейку.

— Вы… вы не сказывайте. Будто мы так играем, без ружья…

— Петро-о! Чай пить… — звал дядя Никита.

— Он не хочет!.. — закричал я.

Но тут Настя дёрнула меня за руку и угрожающе зашептала:

— Забыл, где мы живём? В крапиве живём, в тайности живём. Молчи…

Петька убежал. Разошлись по домам и мы с Настей.

Дома у нас пили чай. Бабушка размачивала в чашке корку хлеба и рассказывала, что Никита ездил в город и подал на Ефима жалобу в суд.

— Вы хуже Петьки с Лёнькой! — журила она отца. — Те и подерутся и помирятся — и всё промежду собой. А вы зачем-то посторонних людей впутываете.

Отец закрылся газетой, будто ничего не слышал. Чай был очень горячий. Я торопился, отпил большой глоток, и мне показалось, словно у меня во рту не чай, а угли. Я задохнулся, покраснел и закашлялся.

— Попей ты хоть раз по-людски! — с досадой сказала мать.

Стал я пить «по-людски», но это было скучно и долго. А мне перед сном непременно надо было сбегать к Петьке и предупредить его, чтобы он не беспокоился. Ружьё из «нашего дома» я взял с собой — а вдруг украдут или дождик? — и теперь оно лежит у меня под постелью.

В калитку постучали. Мать вышла и ввела в избу дядю Никиту. Отец отложил газету и вытянул шею.

— Ты сиди, братец, сиди! — поспешил предупредить дядя Никита. — Я драться не мастер. Я только насчёт игрушки спрошу. Что же это получается? Днём я своему сыну покупаю ружьё, а к вечеру твой сын забирает это ружьё себе. Это же чистый разор! На тебя, озорника, я в суд могу обжаловать, а с Лёнькой что мне делать? На него и законов нет.

Мать, бабушка, брат Григорий — все поставили на стол чашки и обернулись ко мне. Даже мордастый кот Сёмка уставился на меня. Я нагнулся над столом и ожесточённо подул в блюдечко.