— Мама, мамка! Черёмуха пришла! Черёмуха…

Болел я долго. Потом у меня что-то случилось с ушами. Все голоса казались мне неясными и далёкими, словно со мной разговаривали через стену.

Я плохо понимал, что творилось в нашей семье.

По вечерам все, кроме бабушки, куда-то уходили. Бабушка сидела у моего изголовья и громко рассказывала про хитрую лису и серого волка.

За окном падал снег, и мне казалось, что это черёмуха осыпала белые лепестки.

Взрослые возвращались ночью. Отец, весёлый и возбуждённый, приятельски подмаргивал мне:

— Поправляйся, коммунар, поправляйся! Скоро мы с тобой в колхозе жить будем… сады разводить начнём… Такое время подходит!..

Но однажды он вернулся хмурый и обиженно раскричался на мать и на Григория:

— Эх вы, родная кровь! За кого голос подавали? За Никиту. Какие у него права в артели жить? Ради обчества человек соломины не пожертвует…

— Да что ты, отец! — перебила его мать. — Не велик он богатей, Никита. Куда же ему без артели податься?

Но отец твердил своё: пусть Никита уезжает из села, нечего ему делать в колхозе.

Мне это понравилось. Я представил себе, как мы опрокидываем ненавистную изгородь и захватываем себе всю усадьбу. Черёмуха переходит на нашу сторону.

Но ничего этого я не увидел. Со здоровьем моим стало хуже. Я совсем оглох, и мать отвезла меня в городскую больницу.

6

Из больницы я вернулся недели через три. Дома меня встретили мать и бабушка. Усадили пить чай, а сами всё о чём-то шептались, жалостливо посматривали на мои уши и вздыхали.

— Припарки надо, припарки, — вполголоса сказала матери бабушка.