Но я был весел, поедал пироги, пил чай и громко болтал.

— Ну как, Лёня, у тебя это самое? — Мать покрутила пальцем у своего уха. — Во здравии?

Я улыбнулся:

— Ещё как! Я ведь слышал, что вы тут о припарках шептались. Вот говорите мне что-нибудь тихим голосом… Я всё пойму.

Мать обрадовалась:

— Ну, слава тебе! А уж мы-то с отцом думали, принесёшь ты нам горя-беды. — Она придвинулась ближе и ласково обняла меня за плечи. — А мы, сынок, в колхозе теперь живём. Всё у нас общее: земля, лошади, семена. И работаем все вместе. Тятьку нашего бригадиром поставили.

— А Петька с дядей Никитой тоже в колхозе? — спросил я.

— А как же! — ответила мать. — Мы с дядей Никитой в одной бригаде работаем.

Я удивился. Как же мой отец и дядя Никита могут работать вместе? Неужели, пока я болел, они уже помирились?

Не успел я спросить об этом у матери, как пришёл с работы отец. Он был сердитый, усталый, зарос колючей рыжеватой щетиной. Узнав, что я вернулся из больницы совсем здоровый, он просветлел и потрепал меня по плечу. А потом опять нахмурился. Мать собрала отцу ужинать, но он почти ничего не ел. Вяло тыкал вилкой в холодную картошку и вполголоса жаловался матери: опять у него в бригаде неудачи да неприятности. И во всём повинен не кто иной, как Никита!

— Сегодня посылаю братца в рощу, даю наказ привезти воз шестерику. И — нате-пожалуйте! — привозит трёхаршиннику. Что ж это такое — бригадир я ему или пустое место? Да он нарочно меня подсиживает, по зависти.

— Не выдумывай ты, Ефим… — Мать нахмурилась и показала на меня. — Да ещё при Лёньке! Что он поймёт? А тебя никто не подсиживает — сам виноват. Коль поставили бригадиром, следить надо… А у тебя всё разъезды да собрания.

— Слежу… — Отец устало отмахнулся. — Сама знаешь. Которую ночь не сплю.

— На другой день я пришёл в школу. Ребята меня встретили хорошо, рассказали, какие буквы они уже прошли. Петька тоже подошёл ко мне.