Из школы домой мы с Петькой возвращались разными дорогами. Если Петька в перемену оставался в классе, то я убегал в зал. Но как-то раз нам довелось играть в «кошки-мышки». Вдруг «кошка» сбила меня с ног и порвала цепь. Я вскочил и схватил соседа за руку. Соседом оказался Петька. Я хотел выпустить его руку, но тут все закричали: «Не пускай кота, Лёнька, держи цепь!»

Дома я не разговаривал с отцом. Когда мы оставались с ним наедине, я доставал тетрадь и усердно рисовал косые домики, черёмуху, похожую на облако, рыб, кошек со страшными усами. Отец сначала тоже не разговаривал со мной, но потом стал заглядывать через плечо. А как-то раз тихонько подошёл сзади и спросил:

— Что это за зверь, сынок: хвост рыбий, усы тараканьи?

«Заигрывает, стыдно стало», — подумал я и закрыл тетрадь.

Отец вздохнул и тронул меня за плечо:

— Всё дуешься, сынок, серчаешь? Я же тогда не по злости тебя обругал — так уж пришлось.

Я поднялся и вышел из избы. А вечером вернулась с работы мать и сказала, что в правлении колхоза повесили стенную газету. В газете была напечатана большая статья про отца. Называлась она: «Бригадир Глазов оскорбляет честных колхозников».

Потом я узнал, что отца вызывали на правление и объявили ему выговор.

8

Отец не смирился и после выговора. Он по-прежнему не доверял Никите, следил за ним. Как-то раз весною он послал меня к амбару, где сортировали семена, и строго наказал раньше сумерек не возвращаться.

— А что мне там делать? — удивился я.

— Следи, сынок, чтобы порядочек был. Сам-то я в район еду… — И, нагнувшись, шепнул: — С зерна глаз не спускай.

Я уныло поплёлся к амбару. Там квохтала, словно сердитая клуша, маленькая сортировка. На брезенте была рассыпана жёлтая пшеница. У сортировки работали дядя Никита с женой и трое колхозных девчат. Здесь же был и Петька — он отгребал из-под сортировки зерно.