Я не знал, что мне делать. Засунув руки в карманы, я обошёл сортировку кругом, потом порылся в мякине, пощупал зерно.

— Ну как, бригадиров сын, всё в порядке или есть какие упущения? — ухмыляясь, спросил меня дядя Никита и подморгнул жене.

Я покраснел и, схватив хворостину, бросился за курами, которые подбирались к зерну. Куры разбежались. Мне опять нечего было делать. Я посмотрел на небо. Плыли белые толстые облака, закрывали солнце, и на усадьбы ложилась тень. За овинами синело небо, набухало дождевыми тучами; на берёзах кричали грачи.

Я подошёл к Петьке, присел на корточки и, сложив ладони черпаком, стал отгребать зерно.

Петькина мать подала мне жестяной совок:

— Зачем же руками, держи-ка инструмент…

Неожиданно дядя Никита закричал:

— Ах такой-сякой, ах мошенник! Куда мешок потащил, куда? — и, тяжело топая сапогами, побежал за угол амбара.

Бросив совок, я метнулся следом, сразу же перегнал дядю Никиту, пролетел мимо амбара, сараев, но там никого не было. А дядя Никита продолжал кричать:

— Догоняй его, держи!

Я добежал до овина, но внутрь зайти побоялся — веяло оттуда сыростью и было темно.

Вернулся к сортировке.

— Плохо ты, бригадиров сын, доглядываешь, плохо! — засмеялся дядя Никита. — Вот ужо тебе отец пропишет.

Засмеялась Петькина мать, улыбнулся Петька, зафыркали девчата. Мне показалось, что и сортировка тряслась от хохота.

В полдень все сели обедать. Мне тоже захотелось есть. Я пошарил в карманах — ни одной корочки, даже крошек нет. Мать дала Петьке пирог. Петька снял с него налипшие соринки и разломил. Я невольно вытянул шею: интересно, с капустой пирог или с картошкой? Никита покачал головой:

— Маешься, детка? И дурной же у тебя родитель, нужно сказать… Закружил он тебя. Садись-ка поешь с нами.